World Dictator (dictu) wrote,
World Dictator
dictu

Долгая смерть поэта.

1. Геоподоснова
— Ванюша, ты даже не представляешь, что это... Раньше диггерьё могло за такие бумажки убить! Или отсосать. — Рамен пытался шутить, но его колотило от возбуждения. Он даже нюхнул безбрежные сизые простыни схем и немедля чихнул, звонко и подняв клубы едкой пыли.
Филин аккуратно натянул респиратор и угнездился поудобнее на скрипучем конторском стуле. Подумав, добыл из-под стола табуреточку, чтобы ноги закинуть, и перегнездился. Старика явно пробьёт на потрындеть. А Филин что? На то и Филин, чтобы слушать. Тем более что ни в бомбяре, ни в подходняке, ни на улице никого нет. Рамен, воздев узловатый палец, изрёк:
— Это геоподоснова!
— Ну, за ней, собственно, и шли. — Филину как-то не передавалось стариковское волнение. — Повезло, конечно...
— Дурилка ты, Ваня! Вот, смотри, тут всё одно на другое наложено. Они под конец смотрели, что у них вокруг, наверху и внизу. Интересовались. — Рамен неприятно хихикнул в бороду. — Вот прямо над нами кабельник, чуть в стороне — похоже на метро, а вот эта штука, на секундочку, на отметке двести пятьдесят. А там — речка подземная.
— У нас есть подземные реки? Как в Чехии? — Филина считали хорошим собеседником.
— Вы, наружные, такие все дикие! — Усмехнулся старый диггер. — Карста под Москвой нет, двадцать метров самый большой. Это обычная речка, убранная в коллектор. Чичорра!
Филин аж вздрогнул от неожиданного пиратского клича, но сообразил, что это название реки. Может, Чичёра какая-нибудь? Каррамба! Где-то через полчаса, нежно свернув беседу, он пошёл смотреть, слушать и думать. Вслед ему из-за гермодвери высунулась клочная диггерская борода:
— Они неподъёмные! Три рулона схем!
— Да хоть десять. Жди меня, и я вернусь. — Когда он сворачивал в коридор, что-то с оттягом шлёпнулось об пол, а Рамен победно простонал:
— Пять рулонов!
Филину было совершенно непонятно, что такого можно найти под землёй, чтобы задержаться здесь хоть на минуту дольше, чем нужно. Душно, пыльно. Хоть сухо, хоть мокро — попить не найдёшь. Путей отхода никаких. Трупы. Откуда у диггерья этот огонёк в глазах?
Обшитый железом коридор упирался в незапертую гермодверь технического отсека. В огромном тёмном объёме знакомо пахло старым тленом. Со временем этот запах становится тонким и изысканным. Фонарь высветил титанические двигатели, наполовину утопленные в бетон, цистерны для мазута и масла — безнадёжно пустые, — и ещё много чего. Прежде всего здоровую телегу-рохлю и трапик наверх, на какой-то второй этаж к двери с надписью «дизелисты».
За дверью оказалась мастерская со станками и верстаком. На столе стоял чайник, чашки, даже коврик имелся. Мимимишное впечатление немного портил толстый слой пыли и скверна на стуле в углу. Из разлезшейся чёрной груды торчали желтоватые кости.
Филин уже не первый раз ходил под землю, но от такого ощущал зудящую безнадёгу. Запертое изнутри бомбоубежище с неработающей вентиляцией. В подходняке слой пыли в палец. А ну-ка угадай, что там? Всегда одно, и это не развидеть.
Логично, что последний в конце-концов оказался именно здесь, у генераторов. Всех остальных он аккуратно рассадил и разложил в кабинете начальника объекта, а дверь щедро залепил скотчем. Рамен считал, что чувак сошёл с ума, а Филин стоял за личные счёты и общую гигиену. Да всё одно: вот пистолет, вот бурые брызги на стене. Наверное, сидел тут, пока не заглох двигатель. Может даже дождался, пока сядут аккумы.
Однако же, до самого конца этот чувак тянуть не стал — в его уголочке обнаружились маленький генератор и полканистры бензина. Филин возликовал, так как ненавидел физический труд. Впрочем, и умственный недолюбливал.
Дальше было просто. Гудел генератор, ныла лебёдка, плыли наверх по грузовому стволу любовно упакованные рулоны, а счастливый Рамен бухтел снизу в рацию, что не коридор, а ходок, причём грузовой ходок, и не отсек, а блок, причём технический. И учись, учись, салага, а то всю жизнь наверху просидишь.
Ночь. Первый глоток мерзоватого московского воздуха пленителен, сладок и бьёт по мозгам как спирт. В нём озон, запах снега, застарелой гари и непременного говна — всего этого внизу и близко нет. Рамен щурился, как кот, испытывая своё извращённое диггерское удовольствие. Он не раз говорил, что у диггера два кайфа: залезть в подземлю и вылезти из подземли.
Буквально через минуту к ним вырулили два грузовых караката — ребята отработали чётко. Из пурги членистоногим ангелом спустился коптер с камерой, потребовал свежих аккумов. Ещё через две минуты у неприметной вентиляционной отдушины в чреве тёмного дома не было никого.
2. Аврора
С мобильной группой Рамен расплатился сразу — нет резона впутывать ребят в остальное. И делиться остальным тоже резона нет. Во мраке ночи, кряхтя и попукивая, они вдвоём перетаскали добычу в стариковскую берлогу в чреве девятого микрорайона. Тотчас диггер вежливо, но мощно выпинал Филина прочь. Почёсывая репу, тот постоял перед дверью и послушал, ожидая, очевидно, какого-то бурного извращённого соития с чертежами, но старичина шуршал, чихал да скрипел карандашом в блокнотике — в общем, занимался старой доброй архивной работой. Олдскульной аналоговой архивной работой, тёплой и ламповой. «Ну и хер с тобой, золотая рыбка!» — позавидовал Филин и отправился спать.
Три ночи — самый собачий час. На улицах Тёплого Стана никого, фонари горят вполнакала. Бесконечные ряды семиэтажек слитно сопят тысячами носов, в основном сопливых по зиме. В каждом подъезде непременно кашляет на кухне кто-нибудь древний и ветхий, вспоминая за чаем, как эти семиэтажки были совсем-совсем другими. В которой было девять, а в которой и двадцать два этажа, и именно в эти верхние этажи чаще всего прилетало при артобстреле.
Панельные дома оказалось проще разобрать, чем чинить, к тому же панели позарез нужны были для постройки блокпостов и заграждений. Князинька решительно уравнял весь район под одну семиэтажную гребёнку, а чтобы народ не тосковал, перекрыл дома деревянными мансардами-теремками. В результате город стал экзотичен, словно росли себе унылые советские строения, а потом все вдруг спохватились, вспомнив прошлое, да и расцвели махровой грибной берендейщиной.
По конькам и наличникам всё густо покрыто резными-расписными сиринами, горгульями, шакти и лениными. Так князь трудоустроил до батальона беженцев, всех, у кого руки не из задницы. Бежали от румынского смеха, но, как известно, не убежал никто, и творчество выживших было донельзя сюрреалистично. Для многих сюжетов даже славно, что всё вырезано мелко и на уровне восьмого этажа. Однако, теплостанские резчики теперь славятся. Дела князиньки всегда дают обильные причудливые плоды.
Отоспаться Филину не дали, дверной звонок сверлом ввинтился в ухо, а луч Солнца — в глаз. Только и успел, подобно Дракуле, вскинуть скрюченные длани, а бабанька уже приветливо впускала в прихожую Рамена, угрожая чаем и оладушками. Все были неприятно бодры.
В миру диггер смотрелся последним теплостановским бомжиком, прямиком из Красной книги: бородёнка, засаленное голубенькое пальто с торчащим синтепоном, ушаночка, какие-то чуни рвотные, палочка да непременная «хозяйственная сумка-тележка» пугающих размеров. Про неё он нежно говорил, что «эти идиоты с ней в метро пускают». Очевидно, через неё в метро попало много ранее в метро не виданного. Сейчас сумка бугрилась острыми углами, а наружу торчали лом и хвостовик метрового сверла для перфоратора. Всё это не обещало отдыха.
Так и вышло. Филин едва успел одеться да умыться, а Рамен с бабушкой уже и чаю попили, и оладушков поели, и о делах поворковали (он деликатно приглушил их канал), и собрали всё к выходу. Когда им надо, эти старики такие быстрые...
Филину сунули оладушек в пасть, тормозок с обедом — в рюкзак, и попутного шлепка в тыльную часть организма. Не избежал он и ритуального обматывания десятками метров бабушкиного шарфа. Шарф был немедля смотан на катушку витой пары и запрятан в пожарный шкаф.
Наличие геоподосновы меняло всё. Уж на что Рамен знал теплостанскую подземлю, но и он не ожидал, что достаточно в трёх местах подолбить, прокопать десять метров тут и пять — там, чуть-чуть взорвать — и вот он, прямой путь от подвалов кинотеатра «Аврора» до подстанции у самого МКАДа. Правда, очень кривой прямой путь.
На взрывы алюмотола, вопреки филиновым опасениям, никто внимания не обратил. Наверное, привыкли на Теплаке к подземным взрывам. А вот проходка далась тяжко. Рамен притащил множество интересных предметов: совочек, тыкалки, надеваемые на ноги, спинку, чтобы упираться, и даже дощечки для крепи. Так, на спине, перебирая ногами по-велосипедному, чуть больше чем за сутки Филин прорыл нечто длинное для ходьбы лёжа. Поганый Рамен отговорился слабосильностью и тупо отсутствовал, так что оттаскивать землю пришлось тоже самому.
Когда работа была завершена, от подвалов «Авроры» их отделяли всего пятнадцать сантиметров дерьмобетона. Путь проходил через кабельники, дренажку, подвалы, через заброшенную бомбяру, рабочие бомбяры («здесь идём ти-ихо и не тронь тот геркон!»), и даже несколько метров по старой фекальной канализации. Тёплый Стан явил все чудеса своей подземли. На том Филин отправился спать.
Диггер Рамен явился через два дня и приволок с собой какого-то румяного толстого мужика с громким смехом, отрекомендовав того Крысом. Зачем им толстый Крыс, Филин не понял, решив о том не думать до поры.
Дальше всё было стандартно: сто метров шарфа, обед с собой, сухонький клевок в щёку и шлепок по заднице. В щель закрывающейся двери Филин заметил, что бабушка его крестит. «Сегодня всё решится.» — Внезапно понял он. Да это очевидно было.
Необходимость Крыса Филин понял уже под землёй. В ключевых точках их маршрута стояли маленькие аккуратные заряды — ровно столько, чтобы потолок сел. По стенам тянулись провода. У самого же Крыса обнаружился древний нетбук, к которому тот не подпускал, как альфа-самец к заднице. Очевидно, именно им полагалось уничтожать всё.
У самого кинотеатра они присели в бомбоубежище 94-ой поликлиники, среди груд фанеры и досок — кто-то тут столярил. Дальнейшие действия обрисовал Крыс, внезапно.
— Сначала ты, Филин, слушаешь всё, что можно. Прежде всего интересно, где и сколько казачков в подвале. Очень важно, чтобы никто не погиб. Дальше заземляемся, тщательно заземляемся, надеваем масочки-гайфоксовки, перчатки не снимаем. Я взрываю стенку, тачку и джеммер. Надеюсь, это отрубит электронику. Нужная комната — прямо за стенкой. Мы всё собираем, ты, Филин, опять слушаешь. И тикаем. На поверхности вторая треть денег капает на счёт, и расходимся. Окончательный расчёт потом, когда говно уляжется.
Ничего так, кратко и по делу. Крыс ещё немного подрос в филиновых глазах. Потому Филин слушал изо всех сил, на совесть. В ультразвуке и инфразвуке, все доступные радиодиапазоны, с усилением, подавлением шумов и с частотным анализом. Под конец контакторы жгли кости черепа, а зубы ныли, но на плане здания красными точками были помечены аж тридцать четыре человека и синими — пять единиц жужжащей электроники.
Большая часть казаков смотрела в малом зале «Голубую бездну»с семками и сухариками, кто-то ел, кто-то спал, на третьем этаже некто увлечённо заседал в директорском сортире с глянцевым, судя по шуршанию, журналом — наверное, сам атаман. На посту в подвале стояли всего двое, точнее, лежали и совокуплялись.
— Казак с казачкой? — Филин не успел отключить усиление, и удивлённый голос Рамена как молотком в лоб ударил.
— Казаки-и! — взвыл Филин, — как есть казаки! Ну, один — кыргыз приблудный, что ли, акцент у него! К чертям гомофобию, заземляемся, пока они не кончили!
Каждый намотал себе шапочку из фольги, а специально оставленный хвостик закусил вместе с проводом, прикрученным к арматуре в стене. На левой стороне специально для этого есть четыре электропроводных зуба. Надев прямо поверх поношенную гайфоксовку, Крыс скомандовал:
— Все системы стоп! Три! Два! Раз!
За поворотом скромно бумкнуло, до налётчиков долетели крошки цемента. В ту же секунду Крыс метнул во тьму противогазную сумку — джеммер в ней, по ходу, был размером с голову младенца, слонобойный. Тьма.
Филин очнулся мордой в песке с проводом в зубах и пару секунд не мог понять, кто он и что он. Так всегда бывает после электромагнитного удара, хотя сознание уходит лишь на мгновение. На третьей секунде он уже врубал и тестил все системы, одновременно вползая в пробитую комнату. Провод на всякий случай не выплёвывал и слушал, слушал, слушал.
Джеммер добил аж до Малого зала, через два перекрытия. Кино там остановилось, половина народу вяло ползала по полу, а остальные быстро, как им казалось, бежали на улицу. На улице шумно горела машина — та, о которой Крыс говорил? Туда же, на улицу, бежали и влюблённые охранники из подвала.
Филин весь обратился в слух, не оставив ресурсов на эмоции, и потому с ледяным спокойствием наблюдал, как товарищи в четыре руки вскрывают старомодный дубовый гроб в центре замусоренной комнаты и перекладывают его скверну в толстые синие пакеты. За ними следила целая гроздь безнадёжно жжёных камер и датчиков. Жив был только геркон на двери — потому что туп. Через минуту наверху выделилась группа из пяти крепких мужиков, и они галопом бросились в подвал. Похоже, казачьи безопасники поняли суть момента. На двери изнутри очень кстати обнаружился засов, немедля запертый Филином.
— Думаю, пора убегать. — Ровно сказал он. — Нас убивать идут.
— Да, да, бежим. — горячо ответствовал Рамен, не отрываясь от своего интеллектуального занятия: надписи «caves.new» светосоставом во всю стену. Из груд мусора в углах он извлёк несколько огнетушителей — они теперь злобно исходили вялыми струями во все стороны. Окинув картину взглядом, маэстро добавил последний штрих: несколько охапок окурков, мусора и натурального говна были раскиданы в стороны из его непременной «хозяйственной сумки-тележки». Так вот зачем старичина её тащил!
— Пусть теперь анализируют, анализаторы анальные. Ходу!
Крыс взорвал заряд перед носом преследователей, как раз когда те вышибли дверь. Через пару минут Филин спросил Рамена, не перестающего сеять дерьмо:
— А почему кавес? Чем кавесы не угодили?
— А потому что спалят всё!!! — загадочно ответил диггер и визгливо заржал.
3. Весна в Мосрентгене
Денег на счёт капнуло преизрядно. Казаки стояли на ушах целую неделю, а князинька разводил руками. Попробовали захватить князинькину администрацию, но им аккуратно испортили два танка, а более внятных доводов казачество предоставить не могло. В конце-концов сотня ушла зимовать на Калугу.
Прошла зима, и март прошёл. Однажды в середине апреля, как попёрла зелень, Рамен вызвал его для окончательного завершения дела.
До церкви посёлка Мосрентген от Филинова дома было минут двадцать — до перехода через МКАДовскую стену, по самому посёлку, за Салтычихинскую усадьбу и вот, за прудом стоит церковь. Когда-то всем тут владела жуткая маньячка Дарья Салтыкова, изведшая лютой смертью сотни своих крепостных. Где-то вокруг церкви они все и похоронены. Дошло до того, что злая помещица чуть не извела Ивана Сергеевича Тургенева, по которому сохла, но писатель поехал другой дорогой, и засада просидела зря.
И по пути Филин праздно и спокойно размышлял о многом. Почему всё в этом деле вертится вокруг трупов? Как можно ещё более «окончательно завершить» их дело? Сколько денег капнет на счёт? Или же его закопают, ведь исполнителей положено убирать? Ну, в таком случае они от бабушки неслабо огребут... Да, и ещё одно: с чего это ему всё равно, как дохлому льву? Наверное, столько всего перевидал, что эмоции выгорели. Да вроде нет, вчера комедь смотрели — ржали.
А то вот есть теория обращения темпераментов, что в критической ситуации характер человека меняется на противоположный. Флегматик в беде вдруг являет фонтан холерической активности, а заядлый холерик вдруг действует холодно, точно и флегматично. Видимо, второй пример — как раз про него, Филина.
Под праздные мысли он прошёл мимо избушек, детей, бабок, рынка, гопников, цыган, медведя, гопников, развалин — никогда не думал, что в Мосрентгене столь разнообразно! — и вплотную приблизился к церкви. Во дворе батюшка сосредоточенно подстригал и без того изрядно усечённый куст, проводил Филина тяжёлым взглядом. У-у-у, церковник. А ну как сожжёт? Вот р-раз — и сожжёт! Ну ладно, Филину дальше идти.
Там, метрах в двухстах за церковью, за плешиво зеленеющим полем, у самого леса, косо торчал огромный шатёр-типи, крытый старыми парашютами. У входа бродил Рамен. Ваня прикинул, что всё это видно только с воздуха или с церковной территории, но не от жилья. При чём здесь церковники?
Пока Филин подходил, один из семи слышимых ему коптеров подлетел по своим делам слишком близко, и из недр Троицкого леса криво стрельнула ракетница. Ракетка, погонявшись для порядку за неосторожным аппаратом, принялась радостно нарезать круги в весенней лазури. Весьма серьёзно дело, если их уединение так берегут.
Пожав сухонькую клешню Рамена, Филин вошёл в шатёр и наконец удивился. И даже удивился тому, как удивился. Даже остолбенел. Потому что в глубине шатра стоял Князь Теплого Стана, Мосрентгена и всея Битцы Игорь Семёнович Первый и Пил Чай из Стакана с Подстаканником. Хорошо хоть Шапку Мономаха дома оставил. Без шапки и вблизи Князь разительно походил на диггера Крыса, обросшего окладистой бородой.
Посреди шатра, у отверстой могилы, стоял на рушниках красный гроб. В гробу лежал маленький Александр Сергеевич Пушкин, великий русский поэт. В тонких чертах восточного лица пряталась улыбка, роскошные кудри спадали на плечи сюртука. А сюртук-то был знаком. И штаны. Всё это бабушка шила целую неделю. Филин ещё гадал, кто это будет ходить в костюме капитана «Титаника». И вот...
— Приветствую, Иван. Мы с Николай Семёновичем высоко оценили твоё нелюбопытство, и решили пригласить тебя на... завершение... всего... При своих зови меня Игорь.
Лишь к концу фразы Филин понял, что Николай Семёнович — это, очевидно, старичина Рамен. Тот уже стоял рядом с лопатами в руках. Тут же был и давешний мрачный батюшка, быстро совершивший все последние обряды.
4. Речь Князя Игоря на погребение Пушкина
Началось всё весьма прозаично. И даже логично, что редкость в наши психоактивные времена. В Большую Смуту, ещё до Мытищинских договоров, в центре города шли тяжёлые бои. Третьего февраля Отдельная Краснознамённая БТГ имени Ленина прорвалась к Кремлю. В Кремле тогда опять сидели какие-то сатанисты-агностики, но суть в другом.
До Красной площади докатились два танка из пяти, с десяток разнообразных джихад-мобилей и бронеикарус. Это примерно половина того, что было вечером второго числа, остальные нечувствительно растворились в голодном чреве Китай-Города.
С разбега взяв Спасскую башню, коммунисты немедля огребли с башни Никольской — один из танков поймал ПТУР под башню. Тут комбат Синицын понял, что дальше дороги нет. И пока выжившие воины палили с крыши ГУМа всем, что у них было, Синицын выполнил Долг Коммуниста. Лично взломав Мавзолей, он расстрелял саркофаг из Стечкина. Затем с маленьким вялым Лениным на руках комбат впрыгнул в бронеикарус — и коммунисты были таковы.
Основная группа прорвалась к Раменкам, часть народу отступила к диггерам в Солянские подвалы, но и не в этом суть. Важно то, что теперь Синицын и Ленин передвигались парой, как «мы с Тамарой — санитары». Где бы ни шёл комбат, всюду за ним катился красный гроб на колёсиках. Батальонная тактическая группа разрослась в Калуге до бригады, комбат, соответственно, стал комбригом, и молва о Ленине пошла.
Вот тут-то и проснулись новороссы, а именно одесситы. Одесса поспешила дать ответ, чтобы не дай бог Донецк, Сумы или Гуляй-Поле... В общем, ответ был дан.
Уже сотню лет в первопрестольной шептались о Гоголе. Мол, в 1930-х годах при перенесении праха из Даниловского монастыря куда-то ещё недосчитались головы Главного Новоросса. То ли в самый момент её спёрли, то ли некто эксгуматоров опередил. Конечно, всё засекретили, однако же природа не терпит пустоты. В народе стали утверждать, что голова Гоголя играет бедного Йорика в одном из московских театров.
На подозрении были два черепа. Было доподлинно известно, что один из них — от Гоголя, а другой — от великого актёра Щепкина, но где чей — не ясно. На том всё ненадолго затихло. Лет на сто.
И вот в раздолбанную Москву прорывается дрезина с развесёлыми одесситами и едой. Одесситы бродят по стылым театрам, непрерывно строча в блокнотиках, делают селфи у рухнувших колонн Большого. Вскоре у них кончаются припасы, и экспедиция едет домой.
Так в Одессе появился-таки череп Гоголя! Надо сказать, одесситы пошли значительно дальше коммунистов: поместив главу поэта в драмтеатр, немедля Гоголя канонизировали. А чтобы разные Святые Николаи не смущали народ конкуренцией, горсовет вынес предложение записать новобранца именно «Святым Гоголем». На том и порешили.
Думается, всё это из-за Румынского Смеха. Переболели все, а Смех не щадит ни ума, ни нервов. Но это касательно имени. Сама же канонизация была крайне необходима и логична. Для легитимности. Черепов-то в Москве как собак нерезаных, и только больше становится: чем докажешь, что это именно Гоголь? Да с таким же успехом я сам мог им свой собственный череп продать! Но раз Церковь согласна, тогда — да.
И вот подходим к Пушкину. Глава Святого Гоголя почивала в Одессе, а в Великих Луках уже волновались казаки, а именно Отдельная имени генерала Дрёмова механизированная сотня Всевеликого войска Полистского. С танками и барахлом — до семисот человек. Неделю они митинговали перед двуединым вокзалом, кричали: «Мо-щи, мо-щи! Лю-бо, лю-бо!»
Дав народу проораться, атаман всех построил и маршем довёл до Пушкиногорья, где благополучно извлёк из склепа Александра Сергеевича Пушкина. Поэт, правда, оказался без черепа и изрядно пограблен, причём о-очень давно. Ничуть не смутясь, казаки заказали еврею голову мощеобразного вида и отправились гастролировать. Гроб Пушкина ехал на ископаемой БРДМ чорного окраса — по летнему времени мехводы менялись в ней каждые полчаса. На борту машины двусмысленно значилось: «Нам не дано предугадать, чем слово наше отзовётся». В бою поэта не раз посылали в атаку впереди всех, с привинченной к антенне хоругвью.
Ну и конечно же, никто не удивился, когда Пушкин незаметно стал Святым Пушкиным. А я хоть и князь, но Пушкина люблю (тут Рамен ехидно проскрипел: «Да-а, мы все очень-очень любим Пушкина!»). Так что когда Сотня пришла на недельку в Теплак и осталась на месяц с прицелом зимовать, я сразу понял, что надо делать.
Но разве ж это всё? Вон, в Виннице уже молятся на суржике Святому Пирогову, доброму доктору. Хорошо высушенный доктор двести лет лежит в подвале, а при Советах его ещё и отреставрировали. Так что в гонке умертвий на Пирогова сейчас основные ставки.
5. Заключение
Уложив на место пласты дёрна, заговорщики сняли с шатра ткань и растащили шесты. Князь воткнул в землю табличку «Осторожно, мины».
— К вечеру заминируем, — ответил он на незаданный вопрос, — а через пару лет мины снимем, как всё зарастёт. Хватит наших поэтов таскать.
— Подходите все в трапезную, — прогудел батюшка, — праздник сегодня великий. Только по одному, и с разных сторон, чтобы внимания не привлекать. Праздник сегодня великий. И святому Пушкину свечку поставьте, мне казаки складень оставили.
— С ума все посходили. — Высказал очевидное Рамен, хоть и не очень понятно, кого именно сейчас он имел в виду.
«Была не была,» — подумал Филин и запустил думку. Бабушка говорила, что думка барахлит и однажды просто убьёт её Ванечку. В чём-то она была права, через раз — через два думкины смеси просто валили с копыт с зубной болью, а однажды вместо принятия важного решения он двое суток просидел в сортире, летя на Марс. Но на этот раз повезло. Мысли распушили беличьи хвосты, собирая на статику ниточки слов, снов, намёков и улик. Смыслы открывали второе и третье дно, поворачивались невидными раньше боками.
Стало кристально ясно, что на суете вокруг поэта наварились все, причём он, Ваня Филин, меньше всех. Он просто получил массу денег.
Рамен получил те же деньги плюс диггерское эльдорадо — геоподоснову значительной части города до каких-то запредельных глубин. И те мёртвые бункеры, что они облазали за месяц, Рамен непременно обнесёт, все пять незатопленных. Надо будет ему помочь, хочет он или нет.
Князь же, потратив немного казённых денег и поделившись мутными слухами, вскоре получил и геоподоснову, и благодарность диггеров (первым из московских правителей!), и стариной тряхнул. Да ещё и казаков наглых обломал и спровадил с зимних квартир, толком не поссорившись, что в принципе невыполнимо.
А батюшка выиграл вообще с разгромным счётом. Под то, чтобы похоронить поэта на святой земле, князинька втихаря отдал церкви всё поле до самого леса. И если раньше при словах «Святой Пушкин» батюшка корёжился и анафемствовал, то теперь вон уже и складень у казаков взял, глядишь, и икону ростовую закажет. Главное, чтобы лет через пять мощи не обрёл.
Даже казаки выиграли, потому что прекратили, наконец, своё позорище с трупом, а в Калуге на кругу турнули старого атамана и выкрикнули вменяемого, своего начальника контрразведки — в «Вестях» о том писали.
Ну а Пушкин? Бог его знает, как ему, мёртвому, но на третьей сотне лет в поле у лесочка лежать вроде как лучше, чем на чорном броневике с хоругвью по стране шастать.
Иван Филин сидел на брёвнышке один. Как бывает на выходе из удачного думкиного сеанса, мысли в его голове роились неопределённые, но светлые, и хотелось сказать: «Эх, брат Пушкин...» И что-нибудь ещё эдакое добавить... Но, конечно, ничего такого он не сказал. Светило Солнце, воздух пах разнообразно и пьяно. Без куртки было совсем не холодно. Всё очень хорошо, оказывается.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments